Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

ДОМ, В КОТОРОМ РОДИЛСЯ ОТЕЦ ВЫСОЦКОГО (ул. Бульварно-Кудрявская, 42)


В 2008 году на бульварной части тогда еще улицы Воровского (в 2014-м магистрали вернули историческое название – Бульварно-Кудрявская) хотели установить памятник Владимиру Высоцкому, даже провели выставку-конкурс проектов, но далее, как говорится, дело не пошло.

Некоторые проекты памятников Владимиру Высоцкому.

Выбор улицы был не случаен, ведь Бульварно-Кудрявская имеет к семье Высоцких прямое отношение: в доме № 42, рядом с церковью Иоанна Златоуста (сейчас на этом месте здание цирка), снимали квартиру молодые супруги Вольф Шлиомович и Дебора Овсеевна – дед и бабушка поэта. Со временем Вольф и Дебора русифицировали свои имена и стали Владимиром Семеновичем и Дарьей Алексеевной. Таким образом, легендарный внук получился полным тезкой деда.

Свидетельство, выданное Университетом св. Владимира Вольфу Шлиомовичу (Владимиру Семеновичу) Высоцкому в феврале 1919 года на право свободного проживания в Киеве и его предместьях. Вообще, Вольф Высоцкий имел три высших образования: экономическое, юридическое и химико-технологическое.

Вместе с молодыми супругами проживала мать Вольфа Шлиомовича, здесь же у Высоцких родились дети – Семен и Алексей. Чтобы как-то прокормить близких, Вольф-Владимир, как только позволили условия (в стране разворачивался нэп), организовал на дому кустарную мастерскую по производству театрального грима. Дела пошли вверх, потребовались дополнительные площади, и вскоре семья навсегда покинула Солдатскую Слободу, переехав в дом № 46 по бульвару Шевченко.

Дебора Высоцкая с первенцем Семеном. Правда, тогда она называла себя Иродиадой. За свои 78 лет бабушка поэта успела пять раз поменять имя: Дебора–Дора–Иродиада–Ирина–Дарья.

А дом № 42, со всех сторон сжатый новостроями, достоял до наших дней. Его дальнейшая судьба под большим вопросом.


Источники:
1. Ирэна Высоцкая  Мой брат Владимир Высоцкий. У истоков таланта  М.: Астрель – 2012
2. Михаил Кальницкий "Киевские корни Владимира Высоцкого" // Газета "Комсомольская правда в Украине". 24/01/2013.
3. Блог Михаила Кальницкого в ЖЖ. "Выставка проектов памятника Владимиру Высоцкому в Киеве"
4. Интернет-ресурс "Интересный Киев". Статья "Высоцкий с Воровского"

ДОХОДНЫЙ ДОМ Е. КИСТЕНЕВОЙ (ул. Рейтарская, 25)


Дом построен в 1899 году по проекту Александра-Фердинанда Краусса в стиле историзм с элементами неоренессанса. Неоднократно перестраивался и перепланировался. Первоначальная планировка помещений и отделки интерьеров не сохранились. Потеряно много декоративных элементов (решетки балконов, лепленный декор, завершение эркера). Лишь в интерьере лестничной клетки сохранились мраморные лестницы с первоначальным металлическим ограждением с коваными деталями, а также лепные кронштейны на лестничных площадках.


Композиция главного фасада здания симметрична. Центральная ось акцентирована главным входом и эркером на уровне двух верхних этажей. На фасаде преобладает вертикальное членение. Архитектурный декор в основном кирпичный, его дополняет лепка характерного неоренессансного рисунка.


Если дом № 13 по улице Рейтарской считают "музыкальным", то дом № 25 смело можно назвать "литературным". В 1908 – 1911 годах здесь проживала семья присяжного поверенного округа Киевской судебной палаты Якова Аркадьевича Хазина. Младшая, Наденька Хазина, училась в частной школе Аделаиды Жекулиной. Несомненно, "мужское" воспитание, проповедуемое Аделаидой Владимировной, как нельзя кстати пригодилось Надежде Яковлевне – будущей жене Осипа Мандельштама, писательнице, мемуаристу, лингвисту, преподавателю. Иосиф Бродский писал о ней: "Десятилетиями эта женщина находилась в бегах, петляя по захолустным городишкам Великой империи, устраиваясь на новом месте лишь для того, чтобы сняться при первом же сигнале опасности… Отщепенка, беженка, нищенка-подруга, как называл её в одном из своих стихотворений Мандельштам, и чем она, в сущности, и осталась до конца жизни".

"Еще не умер ты, еще ты не один,
Покуда с нищенкой-подругой
Ты наслаждаешься величием равнин
И мглой, и холодом, и вьюгой..." (Осип Мандельштам)

Надежда Хазина, конец 1900–х.

Кроме Надежды, семья Хазиных вырастила еще одного писателя – Евгения Яковлевича Хазина – автор художественных, исторических и научно-популярных книг для детей и юношества.


В 1913 году на Рейтарской, 25 проживали молодожены Михаил Афанасьевич Булгаков и Татьяна Николаевна Лаппа.

ФИЛОСОФСКАЯ СКАЗКА













Дом слева по ул. Сечевых Стрельцов, 89, постройки конца XIX века, после войны долгое время находился в полузаброшенном состоянии и использовался под складские помещения для хранения зерна торговцами с близлежащего Лукьяновского рынка.
В 2000–х здание отремонтировали, и его занял Высший совет юстиции Украины. В 2013–ом для этой уважаемой организации построили новый дом по адресу ул. Студенческая, 12-а. А в освободившееся здание переехала Киевская городская прокуратура № 10.

Дом справа по ул. Сечевых Стрельцов, 91, 1902 года постройки, ранее занимала налоговая инспекция Шевченковского района. Потом налоговики переехали в более просторное помещение, а здание бросили. Сейчас оно пустое, наполовину разрушенное. В 2015–м здесь случился пожар. Во время тушения, в подвале, где и произошло возгорание, нашли обгоревшее тело.

Глядя на эти два дома, понимаешь, что ничего в этом мире не вечно.

О ЛЮБВИ


ОНА не делала революции, не перевыполняла план на производстве, не писала стихи и не создавала картины. ОНА просто была ЕГО женой: настоящей, преданной, терпеливой. Ради НЕГО ОНА оставила учебу, а затем – и мирную жизнь, отправившись вслед за мужем на фронт сестрой милосердия.
Потом, в смоленской глуши, не дала погибнуть ЕМУ от морфинизма, стоически пройдя через ад жизни с конченым наркоманом. Только благодаря ЕЕ любви и терпению ОН смог вылечиться от пагубной зависимости. За ЕГО выздоровление ОНА заплатила огромную цену: опасения за здоровье будущего ребенка, зачатого от наркомана, заставили согласиться на аборт.
Затем, брошенного во Владикавказе врачами и сослуживцами, ОНА выходила ЕГО от возвратного тифа, буквально вырвав из лап смерти.
А когда ОН только начинал в Москве свой путь к литературной славе, ОНА была рядом – в голоде, холоде и беспросветной нищете первых лет пребывания в столице.
Когда же к НЕМУ пришел успех, ОН ушел, бросив ЕЕ в нищете, без возможности нормального заработка. При расставании ОН просил никому не рассказывать то, что ОНА о НЕМ знала.

ОН – Михаил Афанасиевич Булгаков.
ОНА – Татьяна Николаевна Лаппа, первая жена писателя, ПОДНОЖИЕ ЕГО СЛАВЫ.

путешествие ко святым местам в 1830.jpg
Андреевский спуск, 38. В этом доме Михаил и Татьяна Булгаковы проживали в 1913-1916 годах.

ЛЕРМОНТОВ И МАРТЫНОВ: КИЕВСКИЙ СЛЕД

Наверное, каждая эпоха рождает своих Моцарта и Сальери, друзей–антагонистов, отношения которых приводят к кровавой развязке, ломающей судьбы всех участников драмы. В николаевской России такими героями, без сомнения, были Михаил Юрьевич Лермонтов (1814–1841) и Николай Соломонович Мартынов (1815–1875).

Дуэль. Перо, чернила. Рис. М.Ю. Лермонтова, 1832-1834 гг.

Оставим за кулисами отношения друзей–соперников, причины их ссоры и версии о реальных виновниках убийства поэта. Нас интересует только киевский след, оставленный главными участниками событий.

Начнем, как водится, с поэта.

Маленький Миша родился слабым, не отличавшимся крепким здоровьем ребенком. После смерти в феврале 1817 года Марии Михайловны, матери будущего русского классика, опеку над мальчиком взяла бабушка Елизавета Алексеевна Арсеньева – гордая, властная, но при этом глубоко верующая и горячо любящая внука женщина. Тяжело переживая смерть дочери, Елизавета Алексеевна в марте того же 1817 года, взяв с собой Мишу, отправилась на богомолье в Киево–Печерскую Лавру, где уповала молитвами если не исцелить, то хотя бы смягчить свое горе. Кроме того, Арсеньева надеялась, что обращение к Богу непосредственно в Лавре поможет укрепить слабое здоровье внука. Неизвестно почему, но богомолье длилось недолго. В мае Елизавета Алексеевна вместе с Мишей была уже в своем имени в Тарханах.

М.Ю. Лермонтов в возрасте 3-4-х лет.

Намного глубже след в истории нашего Города оставил Николай Соломонович Мартынов. После злосчастной дуэли военный суд требовал, чтобы убийца Лермонтова был лишен чинов и прав состояния. Однако Николай I вынес беспрецедентно мягкое решение: "Майора Мартынова посадить в Киевскую крепость на гауптвахту на три месяца и предать церковному покаянию".
Мартынов отбыл наказание в Киевской крепости, затем киевская консистория определила срок епитимьи в 15 лет. По иронии судьбы искупать вину предстояло там, где ребенком был на богомолье убитый поэт — в Киево-Печерской лавре.

Справка Википедии. Епитимья – исполнение исповедовавшимся христианином, по назначению священника, принимавшего таинство покаяния, тех или иных дел благочестия, имеет значение нравственно-исправительной меры. В Православии епитимья, состоящая в отлучении от участия в Евхаристии (таинстве причастия), назначалась за грехи явные и важные. Обычно срок отлучения для убийц составлял до 25 лет.

Франциско Гойя. Раскаяние

Будучи богатым человеком, Николай Соломонович отбывал наказание со всеми удобствами. Выйдя из крепости, он поселился в одном из лаврских флигелей. После положенной ежедневной исповеди у священника Мартынов спускался к Днепру, нанимал лодку и так изучил реку, что сумел положить в карман громадные куши денег, удивив и показав всем, как можно вытянуть из реки задаром целое состояние
Киевляне тех лет немало удивились бы, узнав, что будущие лермонтоведы будут считать этого человека никчемным и тупым. Мартынов был наблюдателен и обладал крепкой практической хваткой. Он обратил внимание, что киевский берег Днепра был местом больших дровяных складов и деревообрабатывающих заводов. Весной половодья уносили с их дворов огромное количество бревен и уже обработанной древесины. Киевляне вылавливали из волн "ничейное" добро, но речь шла о сущих пустяках — о какой-нибудь дюжине-другой бревен и досок. Выудить в одиночку больше было трудно.
Николай Соломонович сколотил первую для этого промысла артель: одни вылавливали лес среди льдин и пригоняли к берегу, другие складировали и охраняли его от разграбления, третьи свозили "улов" на склад. Естественно, атаману такой ватаги следовало знать, когда направить людей, откуда должен приплыть лес и в каком количестве. Мартынов вникал во все детали жизни реки и заранее знал, где можно будет поживиться весной.
Примеру его команды последовали и другие подоляне. Причем некоторые из них не могли остановиться даже тогда, когда река входила в берега. В конце весны они оставляли свой "лесной промысел" и переходили к открытому пиратству. Когда Мартынов уже мирно отдыхал от весенних трудов и развлекался с киевскими красотками в Царском саду, его неугомонные последователи брали у Цепного моста купеческие баржи на абордаж. Это продолжалось на протяжении всего XIX века. Грабили и весной, и летом. И, раскрывая газеты, киевляне только диву давались, читая, что вопреки заверениям полиции днепровские пираты все еще живы-здоровы и успешно атакуют коммерческие пароходы. "Приютившиеся в Никольской слободе разного типа темные личности, — писала пресса, — не перестают производить нападения на плывущие по Днепру суда и грабить груз в присутствии хозяев".

Но вернемся к нашему герою.

Мартынов прослыл в Киеве не только удачливым предпринимателем, но и покорителем женских сердец. И на этом поприще природная наблюдательность и деловая хватка были весьма кстати. Заметив, что киевским дамам казацкие мундиры милее гусарских эполет (сказывалось историческое наследие?), Николай Соломонович поспешил приобрести подходящий костюм. Утром он стоял на балконе в синем атласном халате, покрытом золотыми звездами, а днем в обществе киевских кокоток прогуливался по Крещатику в черкеске. В местной хронике он фигурировал как лихой казак-сердцеед.

Н.С. Мартынов. Акварель Томаса Райта, 1843 г.

В 1843 году духовник сократил срок епитимьи до семи лет. Примерно в то же время к Николаю Соломоновичу пришла любовь. Однажды, гуляя по Царскому саду, Мартынов встретил незнакомку, которая любезно заговорила с опальным дуэлянтом. Они полюбили друг друга. Насколько серьезным оказалось возникшее между ними чувство, свидетельствует тот факт, что женщина, состоявшая в законном браке, оставила своего супруга и стала открыто жить с человеком, здороваться с которым некоторые считали преступлением!
Поведение пары шокировало киевское общество: как может дама, имеющая законного мужа, разгуливать по главной аллее под руку с убийцей Лермонтова?! Еще больше возмущало обывателей то, что Мартынов и Софья Проскур-Шишкевич (между прочим, дочь губернского предводителя) делали вид, будто не замечают насмешливых взглядов. Студенты Киевского университета решили проучить парочку, и один из студиозусов на пари поцеловал спутницу Мартынова на глазах у десятков невольных зрителей. Эту выходку одобрил даже тогдашний киевский генерал-губернатор Дмитрий Гаврилович Бибиков — ему тоже не по душе были эти вызывающие променады.
Защитить любимую от позора, который она терпела ради Мартынова, мог только законный брак с ним. Но Николай Соломонович не мог венчаться, пока не закончится срок покаяния. Поэтому единственным выходом было прошение на имя императора с просьбой о помиловании. Николай I, мнивший себя в роли покровителя влюбленных, которым суровые российские законы не позволяли сочетаться браком (вспомним историю Бальзака и Эвелины Ганской), просьбу удовлетворил.

Освободившись в 1846 году от епитимьи, Мартынов обвенчался с Проскур-Шишкевич, которая уже получила развод, и увез супругу в Москву. Жена родила ему пятерых дочек и шестерых сыновей.

Герб рода Мартыновых


Источники:
1. Интернет–ресурс "Факты".
2. Интернет–ресурс "Кіевскій телеграфъ"
3. Скабичевский А.М. "М.Ю. Лермонтов. Его жизнь и литературная деятельность"–М.: Директ-Медиа, 2015.

Киев в литературе

kievlyanin2015
"Город живой. Только надо уметь его видеть!" (Лада Лузина)

Прочитав четыре года назад цикл Лады Лузиной "Киевские ведьмы", начал смотреть на Город другими глазами.
Теперь "собираю" произведения, где действия происходят в старом Киеве. Оказывается, изучать историю родного города с помощью литературы намного интересней, чем по сухим строкам научных работ.
Итак, попробую составить список прочитанного мной (только личные впечатления, а не рекомендации из интернета). Сразу оговорюсь, что перечень не очень большой, поэтому публикация будет периодически обновляться.

Лада Лузина "Киевские ведьмы".
В настоящее время серия насчитывает 8 книг. Можно читать по кругу, каждый раз находя что-то новое из истории Города. Вывод после первой прочитки: Киев - столица не только веры, но и ведьмовства, имеет одиннадцать Лысых гор, а под Кирилловской церковью прячется Змий.




Подтверждает это и Николай Гумилев: "Из логова змиева, Из города Киева, Я взял не жену, а колдунью...", 1911 г.  (Отношения Николая Гумилева и Анны Ахматовой отдельная, интересная тема)



Колдовской мистификацией пронизана и повесть Александра Куприна "Звезда Соломона", 1917 г. Писатель был свидетелем первого киевского ДТП с участием трамвая:
"По Александровской улице сверху бежал трамвай, выбрасывая из-под колес трескучие снопы фиолетовых и зеленых искр. Описав кривую, он уже приближался к углу Бульварной. Какая-то пожилая дама, ведя за руку девочку лет шести, переходила через Александровскую улицу... Дама увидела быстро несущийся трамвай и растерянно заметалась то вперед, то назад. В самую последнюю долю секунды ребенок оказался мудрее взрослого своим звериным инстинктом. Девочка выдернула ручонку и отскочила назад. Пожилая дама, вздев руки вверх, обернулась и рванулась к ребенку. В этот момент трамвай налетел на нее и сшиб с ног."


Другое киевское произведение Куприна - "Яма", 1909-1914 гг. Действие происходит в некоем южном городе невдалеке от Молдаванского рынка. Ассоциации с Большой и Малой Ямскими улицами (ныне - одна улица Ямская) и Бессарабским рынком очевидны. В повести отражена жизнь "квартала "Красных фонарей" Киева 1890-х годов. Единственная неточность - быстрая и скандальная гибель Ямы. На самом деле, ямские дома терпимости просто не выдержали кокуренции со своими собратьями, открывшимися после революции 1905 года по всему Киеву. Да и сами домовладельцы, нажившиеся на пороке, стремились стать добропорядочными мещанами. В 1914 году по их просьбе Большая и Малая Ямская были объеденены в одну улицу Батыевскую. Название сохранялось до 1944 года, после - Ямская.


Тема разврата поднята Куприным и в рассказе "Наталья Давыдовна", 1896 г. Главная героиня, классная дама N-ского института благородных девиц, раз в два-три месяца просила разрешения отлучиться к больной тетушке, на самом же деле - чтобы утолить свои необузданные сексуальные фантазии. Впрочем, сейчас нам интересно не распутсво Натальи Давыдовны, а, хоть и скудное, описание Института благородных девиц:
"Институтки трепетали перед ней, и класс ее всегда был образцовым по благонравию и успехам: этого, однако, она достигала без криков, без наказаний, даже без жалоб родителям девочек и начальству... Бойкая школьная семья ей одной из всех дам не могла дать хлесткого ходячего прозвища... Иногда, проснувшись среди ночи, она неслышными шагами обходила дортуары. От нее не укрывалась ни одна мелочь из серой жизни ее птичника, точно она обладала способностью читать помыслы в самом их зерне."


Как ремарку, хочется обратить внимание на пристрастие молодого Куприна к N-ским названиям: N-ский город, N-ский институт, да и сам Куприн очень часто подписывался NN.

Например, так он подписал восемь из шестнадцати очерков, объединенных в один сборник "Киевские типы", 1895-1897 гг. Первому из этих очерков - "Лжесвидетель" - было предпослано вступление "Вроде предисловия":
"Под этим общим заглавием я думаю дать читателям несколько очерков, изображающих собирательные черты тех групп индивидуумов, на которые известная профессия и местные условия имели то или иное влияние" ("Киевское слово, 1895, № 2773)



В заключение, закрывая тему Куприна, хочу заметить, что считаю его (да простят меня фанаты Булгакова) "самым киевским писателем".

Константин Паустовский. Мемуары "Повесть о жизни". (6 книг, действие в Киеве - 1-ая и 3-я книги).
Книга 1 "Далекие годы", 1946 г.
Великолепное описание Киева: Святославский Яр и Лукьяновка, Бибиковский бульвар и Крещатик, Первая гимназии и Университет, Город зимний и весенний, нищие и сановники, революция 1905 года и убийство Столыпина. Перед читателем предстает живой, полный надежд и страхов, иногда жестокий, иногда благодушный, но всегда таинственный Киев начала XX века:
"Весна в Киеве начиналась с разлива Днепра. Стоило только выйти из города на Владимирскую горку, и тотчас перед глазами распахивалось голубоватое море. Но, кроме разлива Днепра, в Киеве начинался и другой разлив солнечного сияния, свежести, теплого и душистого ветра. На Бибиковском бульваре распускались клейкие пирамидальные тополя. Они наполняли окрестные улицы запахом ладана. Каштаны выбрасывали первые листья - прозрачные, измятые, покрытые рыжеватым пухом. Когда на каштанах расцветали желтые и розовые свечи, весна достигала разгара. Из вековых садов вливались в улицы волны прохлады, сыроватое дыхание молодой травы, шум недавно распустившихся листьев. Гусеницы ползали по тротуарам даже на Крещатике. Ветер сдувал в кучи высохшие лепестки. Майские жуки и бабочки залетали в вагоны трамваев. По ночам в палисадниках пели соловьи. Тополевый пух, как черноморская пена, накатывался прибоем на панели. По краям мостовых желтели одуванчики. Над открытыми настежь окнами кондитерской и кофеен натягивали полосатые тенты от солнца. Сирень, обрызганная водой, стояла на ресторанных столиках. Молодые киевлянки искали в гроздьях сирени цветы из пяти лепестков. Их лица под соломенными летними шляпками приобретали желтоватый матовый цвет. Наступало время киевских садов... Больше всего я любил Мариинский парк в Липках около дворца. Он нависал над Днепром. Стены лиловой и белой сирени высотой в три человеческих роста звенели и качались от множества пчел. Среди лужаек били фонтаны. Широкий пояс садов тянулся над красными глинистыми обрывами Днепра: Мариинский и Дворцовый парки, Царский и Купеческий сады. Из Купеческого сада открывался прославленный вид на Подол. Киевляне очень гордились этим видом. В Купеческом саду все лето играл симфонический оркестр. Ничто не мешало слушать музыку, кроме протяжных пароходных гудков, доносившихся с Днепра. Последним садом на днепровском берегу была Владимирская горка. Там стоял памятник князю Владимиру с большим бронзовым крестом в руке. В крест ввинтили электрические лампочки. По вечерам их зажигали, и огненный крест висел высоко в небе над киевскими кручами."

Как настоящий писатель, Паустовский не мог обойтись без преувеличений и фантазий. Например, история киевлянки Маруси Весницкой, познакомившейся на катке Шато-де-Флер с сиамским принцем, ставшей королевой Сиама и убитой придворными. На самом деле, Екатерина Десницкая прожила долгую жизнь, действительно была коронована, но ни в каких придворных интригах не участвовала, в 1919 году развелась, успела вновь выйти замуж и вновь развестись, в 1960 г. умерла в Париже от сердечного приступа.

И, чтобы реабилитироваться перед поклонниками Булгакова, еще одна цитата:
"Булгаков был старше меня, но я хорошо помню стремительную его живость, беспощадный язык, которого боялись все, и ощущение определенности и силы ~ оно чувствовалось в каждом его, даже незначительном, слове. Булгаков был полон выдумок, шуток, мистификаций. Он превращал изученный нами до косточки гимназический обиход в мир невероятных случаев и персонажей. Какой-нибудь выцветший надзиратель "Шпонька", попадая в круг булгаковских выдумок и "розыгрышей", вырастал до размеров Собакевича или Тартарена. Он начинал жить второй, таинственной жизнью уже не как "Шпонька" с опухшим, пропитым носом, а как герой смехотворных и чудовищных событий. Своими выдумками Булгаков чуть смещал окружающее из мира вполне реального на самый краешек мира преувеличенного, почти фантастического."


К сожалению, третья книга мемуаров - "Начало неведомого века", 1956 г., не вызывает такого восторга. И связано это со временем описываемых событий: революция и гражданская война. Вспоминая те дни, советский писатель Паустовский, конечно же, положительно отзывался только о большевистской власти. Описывая белогвардейские погромы и "жовто-блакитну" атаманщину, Константин Георгиевич умудрился не заметить чекистский пыточно-анатомический театр на Садовой, 5, Куреневское восстание под предводительством Зеленого, Струка и Бурлаки, продотряды и красный террор военного коммунизма.



Михаил Булгаков. "Белая гвардия", 1925 г.
Сразу скажу: роман не понравился. Открывая книгу, ожидал, хоть и не законченное, но что-то эпическое, вроде "Тихого Дона"  или "Хождения по мукам". Вместо этого сплошная незавершенность действия и идей, неуместная мистификация. Как по мне, не должен был Алексей Турбин, убегая от петлюровцев по Малопровальной (=Малоподвальной), попадать в сад, которого не было на киевской топографии того времени. Может, прав Киевский Демон (один из главных персонажей "Киевских ведьм"), уверявший, что из Булгакова должен был получиться великий врач, победивший наркоманию, а получился писатель один из многих.
Намного интересней и познавательней для изучения жизни Киева представляется очерк Булгакова "Киев-город", 1923 г.:
"Весной зацветали белым цветом сады, одевался в зелень Царский сад, солнце ломилось во все окна, зажигало в них пожары. А Днепр! А закаты! А Выдубецкий монастырь на склонах! Зеленое море уступами сбегало к разноцветному ласковому Днепру. Черно-синие густые ночи над водой, электрический крест Св. Владимира, висящий в высоте... Словом, город прекрасный, город счастливый. Мать городов русских. Но это были времена легендарные, те времена, когда в садах самого прекрасного города нашей Родины  жило беспечальное, юное поколение. Тогда-то в сердцах у этого поколения родилась уверенность, что вся жизнь пройдет в белом цвете, тихо, спокойно, зори, закаты, Днепр, Крещатик, солнечные улицы летом, а зимой не холодный, не жесткий, крупный ласковый снег... И вышло совершенно наоборот... По счету киевлян  у них было 18 переворотов... Я точно могу сообщить, что их было 14, причем 10 из них я лично пережил."
Это Город 1923 года. Поколение Паустовского и Булгакова, гулявшее в дореволюционных приднепровских садах Киева, оставило в прошлом ужасы войны и устремилось вперед, навстречу перспективам, обещанных новой либеральной политикой большевиков.

Но уже в 1925 г. взят курс на сворачивание непа и индустриализацию.
Осип Мандельштам в очерке "Киев", 1926 г. писал:
"Киев коллегии Павла Галагана, губернатора Фундуклея, Киев лесковских анекдотов и чаепитий в липовом саду вкраплен здесь и там в окружную советскую столицу... Странное и горькое впечатление от нынешнего Киева. Необычайно по-прежнему жизнелюбие маленьких людей и глубока их беспомощность. У города большая и живучая коллективная душа."
Душа Киева живет и в его театре (очерк Мандельштама "Березиль", 1926 г.):
"Все фрагменты говорили об одном: это глубоко демократический театр, театр страны, где не может быть ни снобизма, ни дендизма, где любой эстет осужден быть посмешищем."

В 1937 году тон Мандельштама резко другой:
Как по улицам Киева-Вия
Ищет мужа не знаю чья жинка,
И на щеки ее восковые
Ни одна не скатилась слезинка.

Не гадают цыганочки кралям,
Не играют в Купеческом скрипки,
На Крещатике лошади пали,
Пахнут смертью господские Липки.

Уходили с последним трамваем
Прямо за город красноармейцы,
И шинель прокричала сырая:
- Мы вернемся еще - разумейте…

Это - полная противоположность Киеву очерка 1926 года: живописному, цветущему, романтическому, густонаселенному. И все-таки перед нами город - реальный, названный и узнаваемый. И точность его топографических координат, нетривиальный их выбор заставляют задуматься. Мандельштам проходит мимо всего, что принято воспевать в Киеве: Софийского собора, Киево-Печерской Лавры, Владимира с крестом. Он даже Днепра не замечает. Возникает вопрос о месте, откуда были бы видны и Купеческий сад, и Крещатик, и Липки, и красноармейцы, уходящие вдоль трамвайной линии. Таким местом может быть подножие Владимирской горки, если встать спиной к ней (а значит, и к Софии Киевской, Михайловскому Златоверхому монастырю и памятнику св. Владимиру), а лицом к Европейской (или Царской, или 3-го Интернационала) площади. Что же следует из данного предположения? Во-первых, что герой-повествователь не передвигается "по улицам Киева-Вия", а лишь поворачивает голову (налево - Купеческий, направо - Крещатик, прямо - Липки), словно ища, на чем остановить взгляд, и обретая повсюду ужасные картины. Во-вторых, что, вопреки традиции, Мандельштам смотрит на Киев не сверху (таков, к примеру, взгляд Михаила Булгакова в "Белой гвардии"), а снизу. Эта "низинность" подчеркивается поднимающимся трупным запахом - от Крещатика к Липкам, где размещалась ЧК, и дальше до самого неба - и, косвенно, сыростью ("и шинель прокричала сырая").

Вот такая грустная получилась концовка. Надеюсь следующие публикации выйдут повеселее.