Kiyevlianin Zrm (kievlyanin2015) wrote,
Kiyevlianin Zrm
kievlyanin2015

Categories:

Киев в литературе

kievlyanin2015
"Город живой. Только надо уметь его видеть!" (Лада Лузина)

Прочитав четыре года назад цикл Лады Лузиной "Киевские ведьмы", начал смотреть на Город другими глазами.
Теперь "собираю" произведения, где действия происходят в старом Киеве. Оказывается, изучать историю родного города с помощью литературы намного интересней, чем по сухим строкам научных работ.
Итак, попробую составить список прочитанного мной (только личные впечатления, а не рекомендации из интернета). Сразу оговорюсь, что перечень не очень большой, поэтому публикация будет периодически обновляться.

Лада Лузина "Киевские ведьмы".
В настоящее время серия насчитывает 8 книг. Можно читать по кругу, каждый раз находя что-то новое из истории Города. Вывод после первой прочитки: Киев - столица не только веры, но и ведьмовства, имеет одиннадцать Лысых гор, а под Кирилловской церковью прячется Змий.




Подтверждает это и Николай Гумилев: "Из логова змиева, Из города Киева, Я взял не жену, а колдунью...", 1911 г.  (Отношения Николая Гумилева и Анны Ахматовой отдельная, интересная тема)



Колдовской мистификацией пронизана и повесть Александра Куприна "Звезда Соломона", 1917 г. Писатель был свидетелем первого киевского ДТП с участием трамвая:
"По Александровской улице сверху бежал трамвай, выбрасывая из-под колес трескучие снопы фиолетовых и зеленых искр. Описав кривую, он уже приближался к углу Бульварной. Какая-то пожилая дама, ведя за руку девочку лет шести, переходила через Александровскую улицу... Дама увидела быстро несущийся трамвай и растерянно заметалась то вперед, то назад. В самую последнюю долю секунды ребенок оказался мудрее взрослого своим звериным инстинктом. Девочка выдернула ручонку и отскочила назад. Пожилая дама, вздев руки вверх, обернулась и рванулась к ребенку. В этот момент трамвай налетел на нее и сшиб с ног."


Другое киевское произведение Куприна - "Яма", 1909-1914 гг. Действие происходит в некоем южном городе невдалеке от Молдаванского рынка. Ассоциации с Большой и Малой Ямскими улицами (ныне - одна улица Ямская) и Бессарабским рынком очевидны. В повести отражена жизнь "квартала "Красных фонарей" Киева 1890-х годов. Единственная неточность - быстрая и скандальная гибель Ямы. На самом деле, ямские дома терпимости просто не выдержали кокуренции со своими собратьями, открывшимися после революции 1905 года по всему Киеву. Да и сами домовладельцы, нажившиеся на пороке, стремились стать добропорядочными мещанами. В 1914 году по их просьбе Большая и Малая Ямская были объеденены в одну улицу Батыевскую. Название сохранялось до 1944 года, после - Ямская.


Тема разврата поднята Куприным и в рассказе "Наталья Давыдовна", 1896 г. Главная героиня, классная дама N-ского института благородных девиц, раз в два-три месяца просила разрешения отлучиться к больной тетушке, на самом же деле - чтобы утолить свои необузданные сексуальные фантазии. Впрочем, сейчас нам интересно не распутсво Натальи Давыдовны, а, хоть и скудное, описание Института благородных девиц:
"Институтки трепетали перед ней, и класс ее всегда был образцовым по благонравию и успехам: этого, однако, она достигала без криков, без наказаний, даже без жалоб родителям девочек и начальству... Бойкая школьная семья ей одной из всех дам не могла дать хлесткого ходячего прозвища... Иногда, проснувшись среди ночи, она неслышными шагами обходила дортуары. От нее не укрывалась ни одна мелочь из серой жизни ее птичника, точно она обладала способностью читать помыслы в самом их зерне."


Как ремарку, хочется обратить внимание на пристрастие молодого Куприна к N-ским названиям: N-ский город, N-ский институт, да и сам Куприн очень часто подписывался NN.

Например, так он подписал восемь из шестнадцати очерков, объединенных в один сборник "Киевские типы", 1895-1897 гг. Первому из этих очерков - "Лжесвидетель" - было предпослано вступление "Вроде предисловия":
"Под этим общим заглавием я думаю дать читателям несколько очерков, изображающих собирательные черты тех групп индивидуумов, на которые известная профессия и местные условия имели то или иное влияние" ("Киевское слово, 1895, № 2773)



В заключение, закрывая тему Куприна, хочу заметить, что считаю его (да простят меня фанаты Булгакова) "самым киевским писателем".

Константин Паустовский. Мемуары "Повесть о жизни". (6 книг, действие в Киеве - 1-ая и 3-я книги).
Книга 1 "Далекие годы", 1946 г.
Великолепное описание Киева: Святославский Яр и Лукьяновка, Бибиковский бульвар и Крещатик, Первая гимназии и Университет, Город зимний и весенний, нищие и сановники, революция 1905 года и убийство Столыпина. Перед читателем предстает живой, полный надежд и страхов, иногда жестокий, иногда благодушный, но всегда таинственный Киев начала XX века:
"Весна в Киеве начиналась с разлива Днепра. Стоило только выйти из города на Владимирскую горку, и тотчас перед глазами распахивалось голубоватое море. Но, кроме разлива Днепра, в Киеве начинался и другой разлив солнечного сияния, свежести, теплого и душистого ветра. На Бибиковском бульваре распускались клейкие пирамидальные тополя. Они наполняли окрестные улицы запахом ладана. Каштаны выбрасывали первые листья - прозрачные, измятые, покрытые рыжеватым пухом. Когда на каштанах расцветали желтые и розовые свечи, весна достигала разгара. Из вековых садов вливались в улицы волны прохлады, сыроватое дыхание молодой травы, шум недавно распустившихся листьев. Гусеницы ползали по тротуарам даже на Крещатике. Ветер сдувал в кучи высохшие лепестки. Майские жуки и бабочки залетали в вагоны трамваев. По ночам в палисадниках пели соловьи. Тополевый пух, как черноморская пена, накатывался прибоем на панели. По краям мостовых желтели одуванчики. Над открытыми настежь окнами кондитерской и кофеен натягивали полосатые тенты от солнца. Сирень, обрызганная водой, стояла на ресторанных столиках. Молодые киевлянки искали в гроздьях сирени цветы из пяти лепестков. Их лица под соломенными летними шляпками приобретали желтоватый матовый цвет. Наступало время киевских садов... Больше всего я любил Мариинский парк в Липках около дворца. Он нависал над Днепром. Стены лиловой и белой сирени высотой в три человеческих роста звенели и качались от множества пчел. Среди лужаек били фонтаны. Широкий пояс садов тянулся над красными глинистыми обрывами Днепра: Мариинский и Дворцовый парки, Царский и Купеческий сады. Из Купеческого сада открывался прославленный вид на Подол. Киевляне очень гордились этим видом. В Купеческом саду все лето играл симфонический оркестр. Ничто не мешало слушать музыку, кроме протяжных пароходных гудков, доносившихся с Днепра. Последним садом на днепровском берегу была Владимирская горка. Там стоял памятник князю Владимиру с большим бронзовым крестом в руке. В крест ввинтили электрические лампочки. По вечерам их зажигали, и огненный крест висел высоко в небе над киевскими кручами."

Как настоящий писатель, Паустовский не мог обойтись без преувеличений и фантазий. Например, история киевлянки Маруси Весницкой, познакомившейся на катке Шато-де-Флер с сиамским принцем, ставшей королевой Сиама и убитой придворными. На самом деле, Екатерина Десницкая прожила долгую жизнь, действительно была коронована, но ни в каких придворных интригах не участвовала, в 1919 году развелась, успела вновь выйти замуж и вновь развестись, в 1960 г. умерла в Париже от сердечного приступа.

И, чтобы реабилитироваться перед поклонниками Булгакова, еще одна цитата:
"Булгаков был старше меня, но я хорошо помню стремительную его живость, беспощадный язык, которого боялись все, и ощущение определенности и силы ~ оно чувствовалось в каждом его, даже незначительном, слове. Булгаков был полон выдумок, шуток, мистификаций. Он превращал изученный нами до косточки гимназический обиход в мир невероятных случаев и персонажей. Какой-нибудь выцветший надзиратель "Шпонька", попадая в круг булгаковских выдумок и "розыгрышей", вырастал до размеров Собакевича или Тартарена. Он начинал жить второй, таинственной жизнью уже не как "Шпонька" с опухшим, пропитым носом, а как герой смехотворных и чудовищных событий. Своими выдумками Булгаков чуть смещал окружающее из мира вполне реального на самый краешек мира преувеличенного, почти фантастического."


К сожалению, третья книга мемуаров - "Начало неведомого века", 1956 г., не вызывает такого восторга. И связано это со временем описываемых событий: революция и гражданская война. Вспоминая те дни, советский писатель Паустовский, конечно же, положительно отзывался только о большевистской власти. Описывая белогвардейские погромы и "жовто-блакитну" атаманщину, Константин Георгиевич умудрился не заметить чекистский пыточно-анатомический театр на Садовой, 5, Куреневское восстание под предводительством Зеленого, Струка и Бурлаки, продотряды и красный террор военного коммунизма.



Михаил Булгаков. "Белая гвардия", 1925 г.
Сразу скажу: роман не понравился. Открывая книгу, ожидал, хоть и не законченное, но что-то эпическое, вроде "Тихого Дона"  или "Хождения по мукам". Вместо этого сплошная незавершенность действия и идей, неуместная мистификация. Как по мне, не должен был Алексей Турбин, убегая от петлюровцев по Малопровальной (=Малоподвальной), попадать в сад, которого не было на киевской топографии того времени. Может, прав Киевский Демон (один из главных персонажей "Киевских ведьм"), уверявший, что из Булгакова должен был получиться великий врач, победивший наркоманию, а получился писатель один из многих.
Намного интересней и познавательней для изучения жизни Киева представляется очерк Булгакова "Киев-город", 1923 г.:
"Весной зацветали белым цветом сады, одевался в зелень Царский сад, солнце ломилось во все окна, зажигало в них пожары. А Днепр! А закаты! А Выдубецкий монастырь на склонах! Зеленое море уступами сбегало к разноцветному ласковому Днепру. Черно-синие густые ночи над водой, электрический крест Св. Владимира, висящий в высоте... Словом, город прекрасный, город счастливый. Мать городов русских. Но это были времена легендарные, те времена, когда в садах самого прекрасного города нашей Родины  жило беспечальное, юное поколение. Тогда-то в сердцах у этого поколения родилась уверенность, что вся жизнь пройдет в белом цвете, тихо, спокойно, зори, закаты, Днепр, Крещатик, солнечные улицы летом, а зимой не холодный, не жесткий, крупный ласковый снег... И вышло совершенно наоборот... По счету киевлян  у них было 18 переворотов... Я точно могу сообщить, что их было 14, причем 10 из них я лично пережил."
Это Город 1923 года. Поколение Паустовского и Булгакова, гулявшее в дореволюционных приднепровских садах Киева, оставило в прошлом ужасы войны и устремилось вперед, навстречу перспективам, обещанных новой либеральной политикой большевиков.

Но уже в 1925 г. взят курс на сворачивание непа и индустриализацию.
Осип Мандельштам в очерке "Киев", 1926 г. писал:
"Киев коллегии Павла Галагана, губернатора Фундуклея, Киев лесковских анекдотов и чаепитий в липовом саду вкраплен здесь и там в окружную советскую столицу... Странное и горькое впечатление от нынешнего Киева. Необычайно по-прежнему жизнелюбие маленьких людей и глубока их беспомощность. У города большая и живучая коллективная душа."
Душа Киева живет и в его театре (очерк Мандельштама "Березиль", 1926 г.):
"Все фрагменты говорили об одном: это глубоко демократический театр, театр страны, где не может быть ни снобизма, ни дендизма, где любой эстет осужден быть посмешищем."

В 1937 году тон Мандельштама резко другой:
Как по улицам Киева-Вия
Ищет мужа не знаю чья жинка,
И на щеки ее восковые
Ни одна не скатилась слезинка.

Не гадают цыганочки кралям,
Не играют в Купеческом скрипки,
На Крещатике лошади пали,
Пахнут смертью господские Липки.

Уходили с последним трамваем
Прямо за город красноармейцы,
И шинель прокричала сырая:
- Мы вернемся еще - разумейте…

Это - полная противоположность Киеву очерка 1926 года: живописному, цветущему, романтическому, густонаселенному. И все-таки перед нами город - реальный, названный и узнаваемый. И точность его топографических координат, нетривиальный их выбор заставляют задуматься. Мандельштам проходит мимо всего, что принято воспевать в Киеве: Софийского собора, Киево-Печерской Лавры, Владимира с крестом. Он даже Днепра не замечает. Возникает вопрос о месте, откуда были бы видны и Купеческий сад, и Крещатик, и Липки, и красноармейцы, уходящие вдоль трамвайной линии. Таким местом может быть подножие Владимирской горки, если встать спиной к ней (а значит, и к Софии Киевской, Михайловскому Златоверхому монастырю и памятнику св. Владимиру), а лицом к Европейской (или Царской, или 3-го Интернационала) площади. Что же следует из данного предположения? Во-первых, что герой-повествователь не передвигается "по улицам Киева-Вия", а лишь поворачивает голову (налево - Купеческий, направо - Крещатик, прямо - Липки), словно ища, на чем остановить взгляд, и обретая повсюду ужасные картины. Во-вторых, что, вопреки традиции, Мандельштам смотрит на Киев не сверху (таков, к примеру, взгляд Михаила Булгакова в "Белой гвардии"), а снизу. Эта "низинность" подчеркивается поднимающимся трупным запахом - от Крещатика к Липкам, где размещалась ЧК, и дальше до самого неба - и, косвенно, сыростью ("и шинель прокричала сырая").

Вот такая грустная получилась концовка. Надеюсь следующие публикации выйдут повеселее.
Tags: Булгаков, Гумилев, Киев, Куприн, Лузина, Мандельштам, Паустовский
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments