December 19th, 2018

РОКОВОЕ ЧТЕНИЕ ПСАЛТЫРИ ("ДЕЛО СПУДЕЕВ")

Академия и ее выпускники. Гравюра XVIII века.

О крайней нужде, с которой сталкивались малоимущие студенты старой Киевской Академии, и нравах, царящих среди них, сказано немало (например, "Нравы неимущих студентов старой Киевской Академии", "Зеркало недели", №№ 18-19, 2018 г.). Постоянно думая о хлебе насущном, академисты были рады любому заработку. Большой удачей считалось попасть в дом городских обывателей – подготовка детей к школе, переписка нужных бумаг, составление просьб, чтение в часы досуга – все эти занятия считались весьма престижными и хорошо оплачиваемыми. В списке подобных работ значилось и чтение псалтыря над покойниками.
21 декабря 1764 года в семье магистратского служителя Сидора Климова умер ребенок. Строго блюдя традиции, родители пригласили читать псалтырь над телом дитяти студента "пиитики" (пятый класс обучения) Кондратия Подгорского. Пришел он с собственным "инструментом" – псалтырью, и открыл чтение над умершим младенцем.
Надо сказать, что Климовы не отличались большим достатком. Изба, в которой они жили, была совсем простая, а обстановка самая убогая: вдоль стен стояли длинные лавки, на "покутье" (домашняя божница, ставилась в восточно-южном углу комнаты) стол, напротив окон у стены так называемый "пол" – дощатые нары, заменявшие кровать, а рядом большая печь с местом для сушки зерна и лежанья. Украшением дома была его хозяйка – молодая, красивая, но, по мнению окружающих, гулящая.
В те времена у бедных простых людей ни одно событие, радостное или скорбное, не обходилось без выпивки. Пили хозяева, гости, не забывали и чтеца: по тогдашним обычаям требовалось, чтобы для декламатора водка всегда стояла на поготове, и чтобы он время от времени был ею освежаем и подкрепляем.
К ночи гости разошлись. Хозяева улеглись спать: Климов на печи, жена его на "полу". Не спал лишь чтец-студент. Заканчивая очередную главу псалтыри, он тщетно пытался дотянуться до освежающего напитка. Страданий несчастному академисту придавал вид хозяйки, раскинувшейся в вольготной позе прямо перед его взором. Подгорский, парень рослый, видный, гнал от себя греховные мысли, пытаясь полностью отдаться чтению божественной книги. Но вдруг "пол" заскрипел, хозяйка повернулась… У "поэты", как позже он объяснял, в глазах потемнело. Студент машинально потянулся поправить свечку, однако та упала и потухла. Тогда чтец стал искать свои вещи, чтобы побыстрее уйти от греха подальше, но зацепился за доску и оказался на "полу" подле хозяйки.
Вдруг с печи соскочил Сидор Климов, схватил несчастного студента за волосы, повалил на землю и принялся бить поленом по голове и в грудь. Потом с почти беспамятного "поэты" стянул одежду и сапоги и начал топтать его ногами. Подгорскому удалось как-то вывернуться и спрятаться под "пол", но Климов зажег свечку, взял толкач, "что мак и прочее толкут", и стал им колотить студента. Тот босой, в одной рубахе, бросился из избы, но хозяин догнал его на дворе и снова принялся бить. Подгорский из последних сил вырвался и еле-еле живой добрался до бурсы, где и свалился без памяти.
Позже, во время следствия, был произведен осмотр Подгорского. Зафиксировано, что оба уха порваны, кожа под усами подрана, шея, плечи, обе руки и левое колено опухли и все в синяках, а "сам студент Подгорский вельми болен".
Заволновалась бурса, как только узнала о таком "смертном бое". Человек двадцать охотников отправилось за Климовым. Они ворвались в дом, отхлестали по щекам хозяйку, забрали вещи Подгорского (часть из них Климов уже успел пропить), а хозяина потащили в бурсу. Там, на дворе, высекли его сперва розгами, затем плетьми. После чего Климова вытолкали с бурсацкого двора. Тот сделал несколько шагов, упал и остался лежать, издавая лишь сильные стоны. Крики о помощи услыхал магистратский сторож, но один поднять раненого не смог. Пришлось позвать караульных солдат и с их помощью отнести Климова в магистрат, где он и умер.
Утром следующего дня магистратские чиновники освидетельствовали в присутствии депутата из Академии труп Климова. Оказалось, что не только вся спина его, начиная от шеи и до самых ног, но и живот и грудь иссечены так, что "тела целого не видно". Не смотря на наступавшие праздники, следствие было начато немедленно. Первоначальные допросы не уяснили дела. Главный свидетель, обвиняемый и потерпевший в одном лице – Климов – уже лежал в земле; его гулящая жена, послужившая столь ужасным "яблоком раздора", отговаривалась, что "была пьяна и крепко спала, а потому и не знает, подлинно ли оный студент с нею лежал". Подгорский дал объяснение, которому можно было верить лишь относительно причиненных ему побоев. Все прочие студенты, не отвергая факта избиения Климова и предварительного о том уговора, старались никого не выдавать. До очных ставок и гражданского суда дело так и не дошло. Тем более, что девять самых активных участников экзекуции над Климовым, как только узнали о его смерти, бежали из Академии. Из всей девятки удалось поймать только студента Козачинского, вернувшегося 4 января 1765 года на Подол с целью разведать о положении дел.
Задержанному пришлось отдуваться за всех. Его присудили к наказанию плетьми и ссылке в сибирскую губернию. Для тогдашнего студента, способного вынести даже такие "боевые знаки", какими наделил Подгорского Климов, наказание плетьми являлось сущим пустяком, но ссылка в Сибирь совершенно меняла дело. Козачинскому было тогда 26 лет, он дошел до класса философии, приговор полностью ломал его жизнь. К счастью студента, у него нашелся "теплый предстатель" перед властями, двоюродный брат, иеромонах Киево-Печерской Лавры Гимнасий. Он подал Киевскому генерал-губернатору просьбу осужденного об освобождении от ссылки в Сибирь и "отослании его для доучения науки в Академию по-прежнему". Прошение было поддержано духовной консисторией и ректором Академии (по принципу "своих не выдавать").
Киевская губернская канцелярия в свою очередь рассуждала: 1) что, хотя Козачинский принимал деятельное участие в истязании Климова, но не имел намерения его убить, а только хотел отомстить за своего товарища; 2) что все виновные в этом деле разбежались; 3) что Климов был в то время очень пьян и его смерть могла последовать от пьянства и сильного мороза, на котором он пролежал более двух часов; 4) наконец, что Козачинский молод и имеет склонность к наукам, а в будущем может принять духовенство; 5) следует освободить студента из-под караула и направить для дальнейшего обучения в Академию.
15 июня 1765 года Козачинский вышел на свободу. Фактически, по сравнению со своими бежавшими и не пойманными товарищами, он отделался "легким испугом". Беглецам же "светили" исключительно бродяжничество, скитальчество, стоическая борьба с жизнью, самые отчаянные попытки пристроиться где-нибудь.
Тем и закончилось это характерное для того времени и нравов "спудеев дело".


Источник:
Кс. Цибульский  Роковое чтение псалтыри – // Киевская Старина – II, 1884, с. 336 – 342 – К.: Типография Корчак-Новицкого.